Карунб

В тот день, когда гаринаки захватили его разум, было солнечно. Он до сих пор помнил странное ощущение внутри живота, которое тогда свидетельствовало о насыщенности всех ресурсов и возможности продолжать свои исследования.
Карунб перевернулся на другой бок.
Было солнечно, а это всегда значило, что мир полон. Солнце появлялось всегда, когда кто-либо хотел его видеть, наливало все вокруг до краев, и снова отправлялось в свои далекие странствия, оставляя за собой шлейф прекрасного теплого аромата лаванды и лилий. Тогда это казалось таким естественным…
Карунб попробовал припомнить этот запах. Память отказалась повиноваться, а вездесущие гаринаки подсунули ему вонь отбросной ямы и гнилья. Пришлось отказаться от своей идеи и довольствоваться отсутствием запахов, как таковых.
Сырые стены камеры нависали со всех сторон. Пытаться воспринять их как нечно связанное с миром было полнейшим бредом — ощущение было не из приятных. Воспринимать в этой каморке, камере, где он находился было вообще нечего — недостаточность информации пугала больше, чем отдаленность от солнечного света. Все было настолько пасмурным, что поневоле приходилось питаться ложью, которую гаринаки скармливали ему в качестве описания миров.
Вот он идет по холодной лестнице в каком-то кривом мире, то ли поднимаясь, то ли спускаясь — Карунб еще не мог точно определять направления этого описания — и идет он куда-то среди этой грязи… Цель давно стерлась из памяти, или гаринаки её просто забыли определить — но факт в том, что он идет.
Он отвлекся от вымышленной картинки и заварочался.
Левая сторона затекла и не могла адекватно прорисовывать окружающее — поэтому он встряхнул её и поднялся.
Прозвенела входная напоминалка — значит, можно было выйти на улицу.
Наверное, гаринаки предусмотрели все — когда не было солнца он мог выходить, что бы совсем не утратить своих способностей. Иначе он им был ни к чему…
Пасмурная ночь (такого термина он сам никогда не знал — ночь и день не было в списке понятия его рассы) обдала его холодным туманом. Он распустил свои цепи и насладился хоть каким-то подобием правды. Здесь был мир, который он мог изучать. Какое-то подобие мира, урезанное, холодное, но все же настоящее. Не чья-то больная фантазия подсунутая его мозгу.
Расправившись и немного прийдя в себя, он побродил по ночной прохладе, пытаясь вобрать как можно больше информации об окружающем. Старые рефлексы все еще сохранялись, и он с удовольствием отметил, что солнце село не так давно, как обычно, и можно было еще словить в атмосыере некоторые капли его света.
Карунб жадно вдыхал это лакомство, точно рыбка в аквариуме вдыхает редкие и мелкие кусочки своего завтрака. Гаринаки были, в отличие от любителей морской фауны, жестокими хозяевами — набрать полного себя не получалось, как Карунб ни старался этого сделать. Мелкие частички заполняли только жизненно необходимые пустоты, не давая покою чувствам неудовлетворенности и голода.
Его соплеменники, как и он сам, никогда раньше не задумывались — можно ли существовать в настолько урезанных условиях. Ответ пришел сам собой, без вопроса, по обстоятельствам. Можно. Но сколько, и каким он станет?
Ночь заканчивала свое празднование самое себя и удалялась за горизонт. В этот момент он должен был ступить на свою территорию и скрыться во власти своей каморки, вновь окруженный бетоном. Возможно ли?
Каждый его шаг ломал его решимость. Еще ближе к этой двери. Еще. Еще.
Хотялось развернуться и бежать. Куда угодно. Что угодно, лишь бы не…
Но гаринаки живут не в этом мире, не в этой каморке… ожи живут в его мозгу. Сбежать невозможно.
Он послушно вошел в свою комнату и дверь за ним закрылась.
Никого из своих он не видел уже давно. возможно все улетели, а он один — не успел. Просто не успел.
Иногда ему снились велколепные сны — словно он все еще там, за окном, и может делать все, что угодно, и он снова счастлив… Очень тяжело просыпаться от этих снов. Неимоверно тяжело ждать их. Над этими снами гаринаки не имели никакой власти. И наверное, это осталось единственным ему спасением.
Что тощелкнуло внизу, под кроватью.
Он наклониться посмотреть, и отпрянул.
Прямо на него неслась огромная серая тень. Она почти сбила его с кровати, и повисла сверху.
Наверное, смерть пришла.
Странное понятие — смерть. Он пожевал его, аккуратно раздавливая меж зубами. Чем то сырым и пыльным отдавало от него.
Он сплюнул, и посмотрел на пришельца.
Серая тень как ни в чем не бывало продолжала висеть под потолком, ни о чем не задумываясь и ничего не предпринимая. Карунб привык ждать, поэтому просто наблюдал за ней.
Так прошло несколько ночей. он выходил — тень следовала за ним. Он возвращался, и тень снова была рядом.
Наверное, стоило поговорить с ней — но Карунб не помнил языка теней. Или смертей.
Скоро он привык и к ней, стал ощущать её присутствие даже в своих снах. Закрывая и открывая глаза. Засыпая, просыпаясь, бродя по странным фантазиям гаринаков — везде.
Она не давала ему забыть о том, кто он есть. Как вещь, которую всегда крутишь в руках, что бы о чем-то не забыть. Она никогда не давала ему забыть…
Он научился видеть гаринаков, которые витали рядом. Его мозг — это его комната, сообразил он однажды. И увидел гаринаков прямо там. Черные точечные животные, абсолютно безобидные… Что с них взять? Кружаться и фантазируют.
Он вымел их с мусором однажды ночью, и пошел охотиться за солнцем.